Неточные совпадения
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах
такое глубокое выражение, какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице,
разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
Теперь у нас подлецов
не бывает, есть люди благонамеренные, приятные, а
таких, которые бы на всеобщий позор выставили свою физиогномию под публичную оплеуху, отыщется
разве каких-нибудь два, три человека, да и те уже говорят теперь о добродетели.
— Ведь вот
не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только
не выпили! народ
такие воры! А вот
разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже
не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
Хотя, конечно, они лица
не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы
не на них утверждены и
разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец.
Думают,
разве мы
не патриоты?» На
такие мудрые замечания, особенно насчет мнения иностранцев, признаюсь, ничего нельзя прибрать в ответ.
Нужно
разве, чтобы они вечно были перед глазами Чичикова и чтоб он держал их в ежовых рукавицах, гонял бы их за всякий вздор, да и
не то чтобы полагаясь на другого, а чтобы сам
таки лично, где следует, дал бы и зуботычину и подзатыльника».
— Да за что же ты бранишь меня? Виноват
разве я, что
не играю? Продай мне душ одних, если уж ты
такой человек, что дрожишь из-за этого вздору.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу,
не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых
не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в
таком количестве, что и
не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто
не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем
не наделят,
разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
—
Так у вас
разве есть выкройка? — вскрикнула во всех отношениях приятная дама
не без заметного сердечного движенья.
Чичиков оскорбился
таким замечанием. Уже всякое выражение, сколько-нибудь грубое или оскорбляющее благопристойность, было ему неприятно. Он даже
не любил допускать с собой ни в каком случае фамильярного обращения,
разве только если особа была слишком высокого звания. И потому теперь он совершенно обиделся.
Щеки и подбородок выбриты были
так, что один
разве только слепой мог
не полюбоваться приятной выпуклостью и круглотой их.
Но управляющий сказал: «Где же вы его сыщете?
разве у себя в носу?» Но председатель сказал: «Нет,
не в носу, а в здешнем же уезде, именно: Петр Петрович Самойлов: вот управитель, какой нужен для мужиков Чичикова!» Многие сильно входили в положение Чичикова, и трудность переселения
такого огромного количества крестьян их чрезвычайно устрашала; стали сильно опасаться, чтобы
не произошло даже бунта между
таким беспокойным народом, каковы крестьяне Чичикова.
— Что же, — сказал пьяный господин, мигнув драгунскому капитану, который ободрял его знаками, —
разве вам
не угодно?.. Я
таки опять имею честь вас ангажировать pour mazure… [на мазурку… (фр.)] Вы, может, думаете, что я пьян? Это ничего!.. Гораздо свободнее, могу вас уверить…
Он глубоко задумался о том: «каким же это процессом может
так произойти, что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А что ж, почему ж и нет? Конечно,
так и должно быть.
Разве двадцать лет беспрерывного гнета
не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем же жить после этого, зачем я иду теперь, когда сам знаю, что все это будет именно
так, как по книге, а
не иначе!»
Сонечка, голубка моя, только деньгами способствовала, а самой, говорит, мне теперь, до времени, у вас часто бывать неприлично,
так разве в сумерки, чтобы никто
не видал.
— Еще бы вам-то
не ощущать наслаждения, — вскрикнул Раскольников, тоже вставая, —
разве для исшаркавшегося развратника рассказывать о
таких похождениях, — имея в виду какое-нибудь чудовищное намерение в этом же роде, —
не наслаждение, да еще при
таких обстоятельствах и
такому человеку, как я… Разжигает.
А если бы ты был и прав, если б я действительно решилась на подлость, —
разве не безжалостно с твоей стороны
так со мной говорить?
— Вовсе
не хочется; я
так спросил.
Разве нельзя спросить? Что вы все…
— Ох, это
не то,
не то, — в тоске восклицала Соня, — и
разве можно
так… нет, это
не так,
не так!
Разве такие не могут быть?
Правда, он и
не рассчитывал на вещи; он думал, что будут одни только деньги, а потому и
не приготовил заранее места, — «но теперь-то, теперь чему я рад? — думал он. —
Разве так прячут? Подлинно разум меня оставляет!» В изнеможении сел он на диван, и тотчас же нестерпимый озноб снова затряс его. Машинально потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее его студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти в лохмотьях, накрылся им, и сон и бред опять разом охватили его. Он забылся.
Вечером того же дня, когда уже заперли казармы, Раскольников лежал на нарах и думал о ней. В этот день ему даже показалось, что как будто все каторжные, бывшие враги его, уже глядели на него иначе. Он даже сам заговаривал с ними, и ему отвечали ласково. Он припомнил теперь это, но ведь
так и должно было быть:
разве не должно теперь все измениться?
— Ну
так что ж, ну и на разврат! Дался им разврат. Да люблю, по крайней мере, прямой вопрос. В этом разврате по крайней мере, есть нечто постоянное, основанное даже на природе и
не подверженное фантазии, нечто всегдашним разожженным угольком в крови пребывающее, вечно поджигающее, которое и долго еще, и с летами, может быть,
не так скоро зальешь. Согласитесь сами,
разве не занятие в своем роде?
— Да ведь как убил-то?
Разве так убивают?
Разве так идут убивать, как я тогда шел! Я тебе когда-нибудь расскажу, как я шел…
Разве я старушонку убил? Я себя убил, а
не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!.. А старушонку эту черт убил, а
не я… Довольно, довольно, Соня, довольно! Оставь меня, — вскричал он вдруг в судорожной тоске, — оставь меня!
— Стой, стой! — прервал кошевой, дотоле стоявший, потупив глаза в землю, как и все запорожцы, которые в важных делах никогда
не отдавались первому порыву, но молчали и между тем в тишине совокупляли грозную силу негодования. — Стой! и я скажу слово. А что ж вы —
так бы и этак поколотил черт вашего батька! — что ж вы делали сами?
Разве у вас сабель
не было, что ли? Как же вы попустили
такому беззаконию?
— В чем? А вот в чем! — говорила она, указывая на него, на себя, на окружавшее их уединение. —
Разве это
не счастье,
разве я жила когда-нибудь
так? Прежде я
не просидела бы здесь и четверти часа одна, без книги, без музыки, между этими деревьями. Говорить с мужчиной, кроме Андрея Иваныча, мне было скучно,
не о чем: я все думала, как бы остаться одной… А теперь… и молчать вдвоем весело!
Небо там, кажется, напротив, ближе жмется к земле, но
не с тем, чтоб метать сильнее стрелы, а
разве только чтоб обнять ее покрепче, с любовью: оно распростерлось
так невысоко над головой, как родительская надежная кровля, чтоб уберечь, кажется, избранный уголок от всяких невзгод.
— Я ничего
не подозреваю; я сказала вам вчера, что я чувствую, а что будет через год —
не знаю. Да
разве после одного счастья бывает другое, потом третье,
такое же? — спрашивала она, глядя на него во все глаза. — Говорите, вы опытнее меня.
На лице у ней он читал доверчивость к себе до ребячества; она глядела иногда на него, как ни на кого
не глядела, а
разве глядела бы
так только на мать, если б у ней была мать.
— Верьте же мне, — заключила она, — как я вам верю, и
не сомневайтесь,
не тревожьте пустыми сомнениями этого счастья, а то оно улетит. Что я раз назвала своим, того уже
не отдам назад,
разве отнимут. Я это знаю, нужды нет, что я молода, но… Знаете ли, — сказала она с уверенностью в голосе, — в месяц, с тех пор, как знаю вас, я много передумала и испытала, как будто прочла большую книгу,
так, про себя, понемногу…
Не сомневайтесь же…
Гости приехали — и то
не отрада: заговорят, сколько кто вина выкуривает на заводе, сколько кто аршин сукна ставит в казну… Что ж это? Ужели то сулил он себе?
Разве это жизнь?.. А между тем живут
так, как будто в этом вся жизнь. И Андрею она нравится!
— А у тебя
разве ноги отсохли, что ты
не можешь постоять? Ты видишь, я озабочен —
так и подожди!
Не належался еще там? Сыщи письмо, что я вчера от старосты получил. Куда ты его дел?
Впрочем,
такого разврата там почти
не случалось: это сделает
разве сорванец какой-нибудь, погибший в общем мнении человек;
такого гостя и во двор
не пустят.
— Ах ты, баба, солдатка этакая, хочешь ты умничать! Да
разве у нас в Обломовке
такой дом был? На мне все держалось одном: одних лакеев, с мальчишками, пятнадцать человек! А вашей братьи, бабья,
так и поименно-то
не знаешь… А ты тут… Ах, ты!..
Бобчинский. А я
так думаю, что генерал-то ему и в подметки
не станет! а когда генерал, то уж
разве сам генералиссимус. Слышали: государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!
Осип. Да на что мне она?
Не знаю я
разве, что
такое кровать? У меня есть ноги; я и постою. Зачем мне ваша кровать?
Хлестаков. Поросенок ты скверный… Как же они едят, а я
не ем? Отчего же я, черт возьми,
не могу
так же?
Разве они
не такие же проезжающие, как и я?
—
Разве я
не знаю, что я дурно поступил? Но кто причиной, что я поступил
так?
— Я только хочу сказать, что могут встретиться дела необходимые. Вот теперь мне надо будет ехать в Москву, по делу дома… Ах, Анна, почему ты
так раздражительна?
Разве ты
не знаешь, что я
не могу без тебя жить?
— Митюхе (
так презрительно назвал мужик дворника), Константин Дмитрич, как
не выручить! Этот нажмет, да свое выберет. Он хрестьянина
не пожалеет. А дядя Фоканыч (
так он звал старика Платона)
разве станет драть шкуру с человека? Где в долг, где и спустит. Ан и
не доберет. Тоже человеком.
Никогда еще
не проходило дня в ссоре. Нынче это было в первый раз. И это была
не ссора. Это было очевидное признание в совершенном охлаждении.
Разве можно было взглянуть на нее
так, как он взглянул, когда входил в комнату за аттестатом? Посмотреть на нее, видеть, что сердце ее разрывается от отчаяния, и пройти молча с этим равнодушно-спокойным лицом? Он
не то что охладел к ней, но он ненавидел ее, потому что любил другую женщину, — это было ясно.
Не нынче,
так завтра,
не завтра,
так через тридцать лет,
разве не всё равно?
—
Так что ж!
разве это
не важно? — сказал Сергей Иванович, задетый за живое и тем, что брат его находил неважным то, что его занимало, и в особенности тем, что он, очевидно, почти
не слушал его.
— Я спрашивала доктора: он сказал, что он
не может жить больше трех дней. Но
разве они могут знать? Я всё-таки очень рада, что уговорила его, — сказала она, косясь на мужа из-за волос. — Всё может быть, — прибавила она с тем особенным, несколько хитрым выражением, которое на ее лице всегда бывало, когда она говорила о религии.
Так что и вывести детей я
не могу сама, а
разве с помощью других, с унижением.
«И
разве не то же делают все теории философские, путем мысли странным, несвойственным человеку, приводя его к знанию того, что он давно знает и
так верно знает, что без того и жить бы
не мог?
Разве не видно ясно в развитии теории каждого философа, что он вперед знает
так же несомненно, как и мужик Федор, и ничуть
не яснее его главный смысл жизни и только сомнительным умственным путем хочет вернуться к тому, что всем известно?»
— Было, — сказала она дрожащим голосом. — Но, Костя, ты
не видишь
разве, что
не я виновата? Я с утра хотела
такой тон взять, но эти люди… Зачем он приехал? Как мы счастливы были! — говорила она, задыхаясь от рыданий, которые поднимали всё ее пополневшее тело.
—
Разве невозможен развод? — сказал он слабо. Она,
не отвечая, покачала головой. —
Разве нельзя взять сына и всё-таки оставить его?
— Но как, Алексей, научи меня, как? — сказала она с грустною насмешкой над безвыходностью своего положения. —
Разве есть выход из
такого положения?
Разве я
не жена своего мужа?